Для Вас:
- Купон 25$ на бронирование жилья через AirBnb
- Бесплатная поездка на такси!

Буйство документа. Чем опасно домашнее видео

Развитие цифровых средств видео- и фотосъемки привело к тому, что сейчас у каждого из нас в персональном компьютере хранятся тысячи фотографий, гигабайты видео, которые вроде бы представляют собой документы нашей жизни. Философ Роман ГАНЖА взялся доказать, что нынешнее буйство документа на самом деле является своей противоположностью. Антидокументы не так безобидны, как может показаться на первый взгляд, они заслоняют от нас реальность, подменяя понятия и уводя нас в мир опасных иллюзий.

Жажда событий

Принято считать, что наша жизнь становится все более и более документированной. И это связано вовсе не с прогрессирующим и уже дошедшим до какой-то невозможной крайности разбуханием домашних фото- и видеоархивов. Дело в совершенно новом — даже в некотором роде инновационном — способе заполнения личного архива. В былые времена архив обновлялся по мере того, как в жизни человека и его близких происходили какие-то значимые события — семейные торжества, поездки, выходы в свет. Архив упорядочивался в соответствии с годовым кругом праздников и воспроизводил сложный, неровный ритмический рисунок личной и семейной истории.

Именно история в ее необратимом движении от рождения к смерти, от поколения к поколению составляла настоящее содержание личного архива. Архив представлял ценность отнюдь не в качестве набора констатаций неких частных и случайных «фактов», но как целостный образ традиции — чего-то такого, что превосходит масштабы будничного и повседневного и привносит смысл в пустую, бессмысленную череду дней, соотнося убывающее время индивидуального существования с исполняющимся временем родового и общечеловеческого бытия. Таким образом, личный архив вовсе не был предназначен для воссоздания точной последовательности событий в тех или иных хронологических рамках. Он служил расширению жизненных горизонтов в процессе тихого, безмятежного созерцания.

Сегодня это положение вещей роковым образом меняется. Снимать фото и видео стали не просто чаще — изменились сами поводы к съемке. Казалось бы, вторжение будничного и непосредственного в личный архив должно придать ему объем и сообщить ранее недоступную степень живости. Так и есть; проблема однако же в том, что сырая материя повседневности на самом деле по-прежнему занимает не самое почетное место в наших персональных коллекциях медиа.

Но что же в таком случае мы снимаем чаще всего и почему мы это делаем?

Чтобы разобраться, представим простую ситуацию. Мы в гостях у родственников, бурный этап застолья позади, все разбрелись по комнатам, кто-то объединился для совместной игры, кто-то пытается общаться с детьми, кто-то просто беседует. У нас в руках камера, и нам не терпится ее включить.

Хорошо, если мы будем бесцельно бродить с включенной камерой по комнатам и фиксировать, так сказать, живую материю происходящего, никак в нее не вмешиваясь и не корректируя. В результате мы получим сырой документ, ценность которого — именно в непреднамеренности и случайности того, что мы увидим на экране.

Однако высока вероятность того, что мы поступим иначе. Мы попытаемся в слабоструктурированном потоке бессобытийности обнаружить некие зерна, зачатки событий, композиционно зафиксировать их, аранжировать, инсценировать и поместить в рамку. Как прирожденные режиссеры, мы жаждем событий; усматривая в происходящем возможность события, мы непременно постараемся дождаться кульминации, которая сулит нам, по-видимому, нечто вроде катарсиса. Но где же проходит эта тонкая грань, отделяющая событие от не-события или, скажем иначе, псевдодокументальность, имитацию от документальности в чистом виде?

Событие с мерседесом

Событие отличается от не-события тем, что его можно целиком и полностью выразить словами. «Белый мерседес врезался в груженную сантехникой фуру» — вот вам и событие. А когда просто разговоры, просто дорога, просто люди — то никакого события тут, разумеется, нет.

Я берусь утверждать, что только в этом последнем случае мы имеем право говорить о «документальности» в собственном смысле слова. Дело в том, что видеозапись некоего события вовсе не свидетельствует об этом событии — как бы странно это ни звучало, — но всего лишь иллюстрирует его. Ведь событие равно своей словесной формулировке, следовательно, реальность события тождественна истинности утверждения о том, что это событие произошло. Никакая видеозапись не способна сама по себе подтвердить или опровергнуть что бы то ни было.

Представьте: мы видим на экране каких-то людей, которые, как нам кажется, дерутся. Но что же при этом на самом деле происходит? Что это — «драка», «конфликт», «дружеская потасовка», «избиение», «разбойное нападение», «покушение на убийство», «игра», «имитация», «постановка»? Для ответа на этот вопрос требуется некое рассуждение, итогом которого и станет наиболее подходящее к случаю словесное описание. Предположим, это «избиение». Мы снова смотрим на экран и уже совершенно отчетливо видим, как кого-то избивают. Картинка перестает быть сырым документальным свидетельством происходящего и превращается в иллюстрацию «избиения». Документ исчез, зато появились «сюжет», «фабула», «развитие», «развязка», «подробность».

Ну, казалось бы, и что? Что же в этом плохого? — Плохо то, что наш архив превращается в анимированный комментарий к тому, что само по себе архивом не является, — к набору утверждений, — назовем его «дневником», который образует — в ретроспективе — фабулу нашей жизни. Плохо это тем, что отдельное утверждение не обязательно является истинным. Оно может быть и ложным. Разумеется, в эпоху семейных альбомов, собиравших под одной обложкой фотографии представителей нескольких поколений и нескольких ветвей общего семейного древа, также существовало — да и до сих пор существует — устное семейное предание, в котором правда могла быть самым бессовестным образом перемешана с ложью. Но эта ложь носила тем не менее полулегендарный и проблематический характер, всегда оставаясь на совести того, кто ее высказывает.

Семейный архив, таким образом, связывал многочисленные частные «дневники», не будучи жестко привязан ни к одному из них. Он образовывал тот пласт общей истории, без которого человеческие связи становятся хрупкими и ненадежными. Сегодня этого общего пласта нет. Или почти нет. Сегодня уходит в прошлое, например, практика обмена фотографиями между дальними родственниками, живущими вдалеке друг от друга. Каждый частный дневник, в котором «события» сконструированы и отсортированы необщезначимым и подчас весьма странным образом, сегодня иллюстрируется своим частным архивом, не претендующим на статус общего семейного документа. Нет общей почвы, а значит, нет мерила общей истины. Есть только частные истины и частные, понятные только своим создателям, истории.

Факты vs. вещи

Крайним выражением этой тенденции является — уже вне всякой связи с формированием личного или семейного архива — практика размещения или даже онлайн-трансляции в сети интернет «горячих» — имеется в виду не градус непристойности, а новизна и актуальность — видеосюжетов. При всем разнообразии тем эти ролики объединяет очевидное преобладание иллюстративности над документальностью.

Подчас «событийное» наполнение видеоряда реализуется технически очень просто. Транслируемая в сети живая запись уличной камеры наблюдения — это, можно сказать, документ, хотя и сугубо формальный, лишенный того человеческого содержания, которого мы, как правило, ищем в «свидетельстве». А вот вырезанные из этого потока несколько секунд записи ДТП — это уже иллюстрация.

Подобные сюжеты могут быть интересны здесь и сейчас, но они не имеют никакой ценности в качестве элементов архива. Грубо говоря, большинство таких записей совершенно неинтересно пересматривать — именно по причине того, что в них сложно, хотя и не невозможно разглядеть что-то еще, кроме искусственно имплантированного в них «события».

Мир, который находит отражение в нарастающей лавине видеоматериалов, — это, если воспользоваться формулой Витгенштейна, мир, состоящий из фактов, а не из вещей. И тем более не из людей. Этот гипнотический мир, наполненный подавляющими всякое воображение и вообще всякую мысль словесными конструкциями, так же далек от реальности, как пена, вскипающая на гребне волны, далека от океанских глубин.

Философ Роман ГАНЖА
Источник: Правмир.ru

Покупатель и утюг

Покупатель и утюг Пришел человек в магазин, хотел утюг купить...

А ему говорят: «Утюгов нет, а есть новинка – небольшой космический корабль! Свободный полет на другие планеты!»

- Да зачем мне космический корабль? – Удивился покупатель. – Мне и дома хорошо. А для дома утюг нужен!»

- Да вы поймите, что вы сможете летать в космос и совсем недорого – по цене утюга!»

- «Зачем мне ваш космос? Мне достаточно и утюга!» - Вспылил покупатель.

Небеса открываются человеку только один раз в жизни; не упусти своей возможности, ибо второй раз такого, зачастую, может не быть:

Самое хорошее в жизни – бывает всего лишь раз,
А самое плохое – каждый час.

Симеон Афонский


Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной...

 Иногда я с ужасом думаю каково быть мужчиной Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной. По большому счету, о нем, о мужчине никто не думает.

Каково ему жить?

О тюленях и морских котиках думают больше.

Все (не будем показывать пальцем) думают только о том, любит-нелюбит. Делает-не делает. Приедет-не приедет. Изменит- не изменит. Женщина, зависимая от мужчины, похожа на пленника, которому вывернули руки и привязали локтевыми суставами к кому-то другому. К ее мужчине. Чуть он шевельнется, она шипит- "мне больно!" Когда он замирает, она дергает -- ты чего замер? ты жив? Ты ко мне относишься? Это я утрирую, как всегда. Но большому счету, всмотритесь в зеркало. По-настоящему думать о мужчине может женщина, которая либо от него ничего уже не ждет, либо которую он называет мамой.

Все больше моих знакомых мужчин жалуются на одиночество. Выглядят одинокими. Выбирают одиночество. Иногда им нужно, чтобы мы их просто погладили и не задавали вопросов. К стыду своему, я могу погладить, но в большинстве случаев не удержусь от вопросов. Потому что беспокоюсь за себя. Относится ли он ко мне. Большинство моих знакомых женщин так или иначе, не мытьем так катаньем, вытягивают из мужчин отношение. Хоть какое-нибудь.

Между тем, мужчина устает и закрывает глаза. Он больше не хочет видеть ни свой бизнес, ни свою женщину, ни свою глобальную ответственность за все. Если у него что-то не получается, он мудак. Он живет с ощущением "я мудак", и у него нет волшебного слова "зато". Это у нас все проще. У меня не все ладно на работе, но зато муж хороший. У меня ни мужа, ни работы, но зато ноги. И грудь. Ну да, я толстая, но зато Катька еще толще. У мужчин это "зато" почему-то не работает. Правила их честны, строги и просты. У тебя яйца большие, но зато нет карьеры? Ну ты и мудак. У тебя бентли, но зато нет любимой женщины? Ну ты и мудак. У тебя есть любимая женщина, но зато нет бентли? ну ты и мудак!

Они вечно встроены в конкуренцию -- раз, и в иерархию -- два. Они вечно выясняют, кто из них щенок и кто главный на площадке. И иногда, приходя домой, они просто хотят лечь лицом вниз и закрыть глаза. В одиночестве. Потому что если не в одиночестве -- то опять мудак. Слабак и тюфтя.

Я бы никогда не смогла быть мужчиной. Я слабак и тюфтя, и часто реву под одеялом. И мне никто слова не скажет. Я сама себе слова не скажу. А у настоящих героев жесткое табу на жаление себя.

Я была молода, а мой муж строил бизнес. В 90-е годы. Он приходил домой и ложился, закрыв глаза. А я хотела, чтобы он со мной поговорил. И он говорил. Едва живой от усталости.

Потом, уже в своей незамужней жизни, я хотела от любимых мужчин еще чего-то. Чтобы любил. Чтобы женился. Чтобы розы. Не делай мне больно. Не шевелись. Или нет. Шевелись - и делай мне хорошо. Что они при этом чувствуют? Чем дальше в лес, тем меньше я в этом понимаю. И когда у меня хватает фантазии представить, что им надо иногда чтобы их просто приняли и поняли, и молчали, и принесли чай, и все это - не сегодня и не завтра, а долго, долго, пока все не наладится -- тогда мне кажется, что я все понимаю. Тогда исчезает пол, и остаются просто два взрослых человека, которые могут сделать друг для друга что-то хорошее. Поддерживающее. Дружеское. Любящее.

Я впервые в жизни об этом всерьез думаю. Мне кажется, они становятся все более одиноки и заброшены на фоне всех этих курсов для стерв и женской самостоятельности. И им нельзя никому об этом говорить, об этом своем нарастающем одиночестве. И из этого жалельного места, из этого беспокойства у меня больше никак не получается что-то от мужчины хотеть. Хотя с точки зрения успешных женщин я получаюсь полный мудак. Ведь у меня нет шубы, мужа и даже регулярной смски "спокойной ночи". Поэтому не берите с меня пример, не надо.

ULITZA ЮЛИЯ РУБЛЕВА


Прыг: 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201
Шарах: 100 200
E-mail подписка:

Добавить
Виджет на Яндекс


Подписка